Как я с хачиками еб$лся

Как я с хачиками еб$лся

Из Москвы я уезжал ночкой. Алма-атинский поезд отходил во 2-м часу. Чувства подавленности и никчемности, подаренные столицей, сделали отъезд давно ожидаемым. Каким милым был Сашка в августе, когда кругом пахли розы и в сиреневых облаках плавала снежная верхушка. В грязной, слякотной январской Москве это был совершенно другой человек. Чужой. Отчужденность пробилась с первой минутки, расползлась метастазами и сожрала то, что ранее казалось привязанностью. Привязалось - развязалось. Что я увидел в таком кислом и ничтожном человеке. Да еще этот вредный старик, Сашкин дед, с которым он разделял жилплощадь по улице писателя Твардовскова. Окна седьмого этажа демонстрировали такие же сероватые, бетонные многоэтажки спального района. Деду я не нравился категорически, я мешал ему жить и дышать. Старик злостно сморкался и ворчал сизым провалившимся ртом. На седьмой денек я поехал в кассы и поменял билет. Ожидать было уже нечего. Перезрелые персики, истекающие в руках, виноградовый сок, проевший рубаху, и белозубый юноша с мокроватыми, сочными губками были беспощадно перечеркнуты жирным крестом расстройства.

Пергидрольная старая проводница полистала паспорт, значительно помятый столичной милицией, на каждом углу подозревавшей меня в террористической деятельности:

-Проходите.

В купе было отчего-то мрачно. Тускло-желтый фонарь нагонял тоску. Хотелось затаиться и гласить тихим шепотом. Сосед напротив, небольшой, серенький дядечка, разговор не поддержал. Он смущенно улыбался и посматривал в грязное окно. Пассажиров в вагоне оказалось, на удивление, не достаточно. Означает, поедем вдвоем. Тем лучше.

В один момент похоронная атмосфера была взорвана к чертовой мамы. Двое юных людей в спортивных брюках и кожаных куртках ввалились в купе, оглушая гортанными кликами кавказкой речи. Они нервно выглядывали в окно, выскакивали в коридор, очень размахивали руками и, захлебываясь эмоциями, перекидывались взволнованными фразами. Поджав ноги, я с энтузиазмом следил за суетой. Малыши гор никак не могли успокоиться и, усевшись на лавку, еще длительно сверкали очами и переругивались.

Старая проводница снова проверила билеты и принесла белье, рассовывая средства в бессчетные карманы затрепанной сумки. И вот только сейчас, казалось, абреки увидели наше с дядечкой присутствие в их купе. Усатый, худощавый и некий дерганый кавказец благожелательно принялся знакомиться, процокав свои имена. На страшенном российском, сжиравшем смысл половины произнесенного, он длительно и путано разъяснял приключившееся с ними несчастье. Дошедшая до моего сознания сущность представилась в таком виде. Двоюродные братья приехали в столицу Рф, чтоб произвести добросовестный и великодушный обмен валютных символов на какие-то таинственные авто. И здесь плохие и злые люди решили отобрать кровно заработанные сбережения у злосчастных родственников, а самих их лишить жизни. Я сочувственно кивал и, поддакивая, выражал возмущение подлостью жителей Москвы.

Успокоившись, усатый и его более юный и неразговорчивый спутник стали устраиваться. Из багажа у их оказался один темный пакет с надписью Chanel. Вот из этой шанели соколы вывалили на клетчатое одеяло пачку сигарет, два мобильных телефона, один из которых ввиду инвалидности был обмотан скотчем, и:И пачки средств! Оценить номинал и гос. принадлежность купюр мне не удалось. Братья заслонили кровные сбережения кожаными спинами и снова принялись гортанно переругиваться, налегая на шипящие согласные. Загнанный в угол дядечка, на полке которого происходил учет народных скоплений, боязливо моргал и не издавал ни звука. Опять заполнив пакет, усатый принялся тыкать запятанным ногтем в кнопки телефона, попеременно поднося его к уху, встряхивая, рассматривая экран и матерясь. Ничто не помогало, телефон был мертв. То, что вышло далее, произвело на меня глубочайшее эмоциональное воспоминание. Кавказец развернулся и окинул нас с дядечкой оценивающим взором, после этого запихнул мешок с средствами под матрац и, завлекая за собой приятеля, вышел из купе. Дверь захлопнулась. Уцененный до уровня безопасной шушеры, я обиженно поглядел на соседа. Мужчинка очевидно испытывал облегчение, избавившись от противных личностей. Он торопливо принялся копошиться в сумках, трясти бельем и улечся спать. Сопровождалось все это бормотанием на тему "Понаехали здесь всякие черножепые".

Глянув на часы, я нашел, что уже 4-ый час ночи (утра?). Пора и баиньки. Под гипнотическое постукивание колес я провалился в сон. Из которого был беспощадно выдернут бабахнувшей дверцей и звучными криками вернувшихся горцев. Гремя стеклотарой, усатый подвинул меня жопой и сел за столик. На мое "эй, чо разорались" кавказец резко обернулся:

-А?

На меня злостно смотрели темные опьяненные глаза. Тема была исчерпана. Я отвернулся к стеночке и попробовал опять заснуть.

Просыпание пришло совместно с головной болью. Хотя и молвят, что голова это кость и болеть не может. По ту сторону окна проскакивали елки, а в купе была нестерпимая духотища. Облизывая пересохшие губки, я огляделся. Соседняя полка была пуста. Дядечка либо успел сойти, либо перебрался на другое место от греха подальше. По полу, позвякивая, каталась пустая бутылка водки, а наверху спали нацмены. Усатый похрапывал, раскрыв рот, а его родственник и во сне был безгласным. Кое-как умывшись в трясучем туалете, утроился завтракать. Отравившись в ранешном детстве, я категорически не доверял МПСовскому общепиту и запасся хавчиком еще в Москве. Около 3-х часов сверху послышалось шевеление. Спустившись вниз, мой нервный друг, как ни в чем же не бывало, почесываясь и позевывая, принялся неунывающе разговаривать. Гогоча, он всякий раз низковато наклонялся и обдавал меня вонючей вонью (сказать, что ли ему, что утренний запах изо рта убивает лошадка).

Поезд неописуемо нередко останавливался. В окне нескончаемо чередовались елки, сугробы и убогие древесные домики. Одевшись, кавказцы направились в ресторан обедать. Видимо, обед очень затянулся и возвратились соседи только около 10 вечера. Опьяненные в жопу! Но сейчас они были неописуемо миролюбивы. Просто пузырясь вселенской любовью и благородством, братья вывалили на стол и кровать содержимое 2-ух пакетов. Там было, видимо, все, чем мог повеселить вагон-ресторан. Начиная жевачкой и заканчивая большой коробкой шоколадных конфет. Отдельным аккордом звякнули три бутылки водки и зеленоватый пузырь Русского шампанского. Попутно из сумок вываливались мятые дензнаки, которые абреки, комкая, небережно распихивали по кармашкам.

Восточная гостеприимность оказалась неописуемо напористой. Натыкаясь на каждый новый трофей, усатый протягивал его мне и вопрошал:

-Слава, угощайся. Будешь?

Нет, не будешь. Но от водки отвертеться мне уже не удалось. Чокаясь стальными подстаканниками, кавказец гласил длиннющий тост и лез обыматься. Но, невзирая на их прямо-таки умопомрачительное дружелюбие, моя неприязнь к хачикам только усиливалась.

Нажравшись, кавказцы становились все более нахальными и мерзкими. А когда усатый смачно харкнул на пол желтоватой длинноватой слюной, "скотина" само сорвалось с моих губ.

-А?

Две пары сверкающих глаз тормознули на мне. Я сходу пожалел, что раскрыл гавкало. Но абреки, видимо, не поймали смысл и возвратились к собственной жратве.

Угадайте с первого раза, что желает хоть какой опьяненный мужчина. Точно! Ебаться. Прихватив конфеты и шампанское, хачики предприняли рейд по вагонам. Их нескончаемые приходы-уходы, шуршание средствами и заправка горючим длилось неописуемо длительно. Усатый ворчал и теребил ...свою мотню прямо у меня перед лицом. И, постепенно, невзирая на брезгливость, я стал с нарастающим азартом ждать развязки охоты за пиздой. Как досадно бы это не звучало, все завершилось обломом к моему и кавказцев разочарованию. Сожалея, что порнухи сейчас не поглядеть, я укрылся с головой.

Сон разума подорвали еще одно бабаханье двери и дамский осиплый глас. Ба! Никак бабца изловили. Оборачиваюсь. И что вы думаете? На примыкающей полке посиживает наша пергидрольная проводница. Сказать, что дама была ужасная и очень покоцанная жизнью - означает, ничего не сказать. Гуманизм мне не близок. Скажу прямо. Она была уебище! Решив, что я спугну добычу, усатый подпрыгнул и стал укутывать меня, нервно приговаривая:

-Спи, спи, спи.

Да хорошо. Очень нужно. Последующие действия проявили, что, лишившись изображения, я оказался в выигрыше. Кавказец, видимо, решил во чтобы-то не стало выебать проводницу. Боже мой! Боже мой! Какой это был напор! Какая страсть! Какой пыл! Тетка услышала о для себя столько нового, что, видимо, и сама была поражена тем, как она сексапильная дама. Но: Но была непоколебима. Обезумевшая атака длилась. Как он гласил! Как дышал! Как шептал! Абрек просачивался похотью. Он испускал убойной силы волны животной, одичавшей жажды ебли. От полыхающей страсти нацмена моя писька встала!

А проводница пила шампанское, хрустела конфетами и отнекивалась. Так какого хуя пришла, манда сраная! Абрек предложил средства. Тетка хихикала и отнекивалась. Вот дурочка! По мере нарастания интенсивности уламывания я проникался все огромным возбуждением. Ураган похоти нахрен разнес хрупкую лодочку здравого смысла.

Сердечко - не камень, хуй - не резина.

Когда усатый решил применить силу, я готов был придти ему на помощь. Из-за спины доносились отчаянная возня, сопения и вскрики. Ну, давай, давай, дорогой! Я уже откровенно дрочил. Тетка вырвалась и хлопнула дверцей.

Блядь!

Сука!

Выхухоль древняя!

Как я был разочарован! Я страстно желал трахаться. Наша жажда ебли с усатым абреком кипела и пенилась в одном обезумевшем темпе. Крышу сорвало со ужасным свистом! Было надо что-то делать.

Это был хачик. Он был мерзко опьянен, от него разило позже и под ногтями чернела грязь. Он был мне неприятен, даже мерзостен. И я его дико желал! Сокрушительно вожделел, чтоб он меня выеб.

Славик, время течет - жизнь проходит, не щелкай ебалом и бери все, что сможешь! Подбадривая себя таким макаром, я сел, обдумывая план грядущей операции. Здесь бы пиздюлей не схлопотать. Усатый, скользнув по мне раздраженным взором, встал и потянулся за стаканом. Здоровый комок в брюках оказался совершенно рядом с моим лицом. Только руку протяни. Ну, я и протянул. Абрек дернулся и здесь же стальная клешня сжала мне запястье. Ой-ой-ой, больно же! (Знал бы я, сколько раз эта идея в течение грядущей ночи пронесется в моей голове!) Кавказец резко наклонился и мокроватые, стеклянные зыркала выстрелили в меня рентгеновским взором. Спектральный анализ был в большей степени голубым. Хачик разжал руку и одним красивым движением вывалил свое хозяйство. Ну вот, Славик, а ты страшился!

Раздельно скажу про хуй. Он того заслуживает. Член горца был длиннющий, прямой как палка и увенчивался большой блестящей головкой, раза в полтора больше самого ствола (этакий гриб отсосиновик). В моей недолгой жизни в большенном сексе это был, непременно, коллекционный экземпляр.

Ну, хватит базарить, Слава! Нужно оправдывать доверие народа.

Здоровая залупа с размаху ткнулась в гортань. Сдернув мешающий трикотаж штанов, я вцепился в обильно волосатую жопу абрека. Язык, губки, щеки активно заработали. Хрипя и звучно каркая, усатый, помогая для себя руками, безжалостно забивал хуй в глотку. И достигнул, подлец! Большая залупа провалилась в гортань! Нос забило жесткой волосней лобка. Из глаз брызнули слезы. Казалось, еще немножко и огромный кляп прорвет горло и вырвется наружу. Горец выгнулся и, запрокинув голову, стал гневно действовать своим хуищем.

"Я щас сдохну! Бля, мне же совершенно нечем дышать!", - беспомощно отбивался я, мыча и размахивая руками. "Бля, отпусти меня! Я же не повинет, что проводница-сука для тебя не отдала. Пусти!"

Белоснежные вспышки, засверкавшие в мозгу, предсказывали, похоже, уже скорую встречу с Аллахом, на хую правоверного отпрыска которого я и подохну. Превозмогая железную хватку кавказца, я все таки вырвался, больно ударившись головой о стенку. До сознания долетел звучный стон абрека. Он обильно кончал собственной роскошной писею. Головка, шлепнувшись по подбородку, выпала из разинутого рта. Захлебываясь слезами, соплями, слюной и спермой, я скупо ловил воздух.

Счастье есть, его не может не быть!

Вот это да! Вот это, я понимаю, минетик!

Кавказец откинулся на лавку и, теребя свою елду, тяжело дышал. С верхней полки свесилась любознательная, пушистая голова его двоюродного братца. В мутных очах которого светилась настоящая заинтригованность.

Отдышавшись, усатый, с хуем наперевес, опять пошел в атаку.

"В жепу, в жепу давай, малчик!", - приговаривал он, срывая мои плавочки и ставя раком. Я впился зубами в МПСовскую подушку, на горьком опыте уже зная несовершенство мужского организма. Как я и задумывался, нацмен загнал хуй со всей дурачься. Я чуток подушку не сожрал от боли! Мамочка родная! Что все-таки это делается, люди! Вытерпи, Славик, ты же мужик. А хачик тем временем, вцепившись, лютыми толчками запихивал собственный челенжер в мой ласковый, белоснежный зад. Он когда-нибудь кончится, этот хуй?! Но вот давно ожидаемая стыковка произошла. Обезумевший рев турбин, полыхание горючего и выбросы спаленного газа при старте галлактического корабля - ничто по сопоставлению с тем, с какой мощью пер меня этот отпрыск гор! Его хуй долбился в пятой точке как отбойный молоток, а стальные ручище сжимали, мяли, рвали, тискали, царапали мою злосчастную худую попу.

Но какой это был кайф, скажу я вам!

Нет, мужчины, кого не ебали в жопу - тот не жил!

Не скажу, что время тормознуло, оно сладостно растянулось в нескончаемую вереницу всхлипов, охов, ахов, постанываний, криков, мини-оргазмов и перманентного блаженства. Казалось, это мы с хачиком раскачиваем вагон. Когда без всякого механического трения из моего члена, как из огнетушителя, брызнула сперма, свет померк и мир заполнился дальними, необычными звуками. Жгучая жидкость текла по ногам и марала жд простыни. Что-то ее уж очень много! А, так усатый тоже кончил. Вах, генацвале, какой молодец! Хотя хрен тебя знает кто ты там по сути.

Мой Ромео, рыча и клацая, пошел бы и на 3-ий заход, но здесь в исторический ход событий вмешался его родственник, тоже решивший внести свою лепту в осеменение моей задницы. Обернувшись с идиотической ухмылкой, я успел рассмотреть его. Какие они нахуй братья! У этого тело было совершенно безволосое, только в паху одичавшим саксаулом торчал жесткий кустарник. А хуй был полной противоположностью моему дефлоратору. У второго кавказца член был толстый, некий бочкообразный и с, на удивление, малеханькой головкой. Ну что ж, тоже хорошо. "Гармония мира - в многообразии красок его наполняющих", - как произнес: хуй знает кто.

Усатый было пристроился к моим губам. Я старательно принялся обсасывать чудо-гриб. Хотя, скажу вам честно, не люблю я таковой "вертолет". Обязательно теряешь что-то в чувствах. Усатый будто бы ...прочел мои мысли, вынул член и сел на лавку, подрачивая. Эй, я не сообразил в натуре, я что плохо сосу? Нет, ты скажи - я плохо сосу? Ну и хорошо, черт с тобой! Как умею, так и сосу. Кавказец, теребя хуй и с пылающими очами следя как его сородич неистово ебет меня в жопу, терпеливо ожидал собственной очереди.

Ну что вам сказать, пацаны. Хачики не давали моей влажной, хлюпающей пятой точке опустится еще часа два! Уже ничего в особенности не ощущая, я растворился в нирване, уткнувшись башкой в подушку. Финишный чпокающий звук, навечно покидающего жопу хуя, был как последний отзвук тающего эха в утренней прохладе, ласкаемых солнцем, снежных гор Кавказа.

Утро пришло оттуда же, куда ушла ночь - порочная дыра распухла и болела. Абреки дрыхли на собственных полках, отравляя атмосферу перегаром. Лицезрев простынь, я скомкал ее и, жалея себя бедного и злосчастного, поплелся в вагонный туалет. Сперва в окно полетело белоснежное, обспусканое полотнище. Потом, привставая на цыпочки и выворачивая шейку, я оглядел в зеркале поле вчерашней битвы. Результаты были сокрушительными! Очко растянулось пальца на три и увенчивалось широким кровоподтеком. Моя белоснежная попочка вся повдоль и поперек была разрисована синяками и царапинами от ногтей (когтей?) жарких горных орлов. Ужасаясь следам ночного путешествия в сады Аллаха, я чуть ли не зарыдал!

После пополудни хачики очнулись. Я с замиранием сердца, пряча глаза, ожидал их реакции. Напрасно. Не стоило и беспокоиться. Неразговорчивый так все и молчал, с улыбкой посматривая в мою сторону. А усатый, скалясь и похлопав меня по плечу, развил бурную деятельность, устраняя последствия ночного бедлама. Как? Да до боли просто. Сгреб все в кучу и выхуйнул в окно!

При наплывающем в раме вокзале большого областного центра, мы попрощались. Усатый абрек снова оскаливался, хвалил, звал в гости и длительно разъяснял, как к ним добраться. Я переминался с ноги на ногу, кивал и ожидал когда кавказцы слиняют. Нормально так попрощались, по-человечески.

Состав тронулся и, провожая взором сталинский ампир вокзальной громадины, я увидел злой взор старый проводницы. Нет сомнения, что она отлично слышала наше страстное ночное буйство.

-Здрасьте.

Лохудра не ответила и презрительно отвернулась.

А я возвратился в купе, лег и стал вдумчиво скользить взором по мелькавшим по ту сторону окна просторам Родины. О сколько нам открытий дивных: Ну какой там нахуй Сашка! Оставшийся в Москве мимолетный друг не сумел бы дать мне и сотой толики того блаженства, которым, походя, одарили два нечистоплотных хачика.

Как таинственна и увлекательна жизнь! Как непостижима и великолепна!

Аллах акбар.

Аллах акбар.

Я отвернулся к стене и, тихо и отрадно, засмеялся.

The end.